Дедушкина сказка про солдата

-Деда, а домовые правда бывают? Или это всё выдумки про них?

-Как не бывать, бывают! Выдумки, говоришь? Ну, может, кто и выдумывает, а только я вот сам домового видал! Да, сам видал! Не вру нисколько! Аккурат это было после, как меня из Харькова-то комиссовали. Война-то уже заканчивалась, возвращались люди помаленьку домой, кто живой-то… Много, конечно, не вернулось вовсе, солдат-то. Так оно везде так было, не только в нашей-то деревне. Страшенная война-то была, ох и страшенная…

-Деда, ну деда же! Ну, про домового же обещал рассказать! Когда же будет про домового?сказка про солдата

- Дак я про него и рассказываю, вы, внуки, слушайте, а не перебивайте! Многие, говорю, о ту пору с войны-то вернулись. Горя, конечно, в семьях, не мало было, мужик – он же кормилец, работник главный. Как хозяйство-то без мужика поднять? Оно понятно, баба-то в войну и за бабу и за мужика, а всё одно – трудно ей без хозяина-то. А тут и война, поди уж, кончается, жизнь-то тем более налаживать надо, ой трудно! Особливо молодой-то бабе – ей и хозяйство поднимать надо, и деток растить. Тут уж какой-никакой завалящий, а всё мужичонка – сгодится. Так вот, война-то кончается, а похоронки-то всё идут, вот где горе-то! Солдатке-то одной, что на краю деревни-то жила была похоронка, а только уж полгода, как та похоронка пришла, уж и притерпеться бы можно.

Куда там! Молодая видать, не нажилася с мужем ещё, не верит всё похоронке-то, ждёт всё – вдруг ошибка. Бывало и такое, врать не буду, да только не в нашей деревне, нет… Серая солдатка вся сделалася, словно и сама не живая, ходит, будто через силу, солнцу-то не радуется, скукожилось будто сердце-то у неё, усохла будто душа-то. Вздрагивает всё, почтальона высматривает, а то на холме стоит, стоит, на дорогу всё смотрит. А тут стали замечать деревенские-то, румянец у ей появился, на лице, значит, глазёнки-то заблестели радостно, вроде как ожила солдатка-то. Бабы-то знамо, приглядываются, да расспрашивают, а та молчит всё, да глаза отводит. Да бабы, оне ж народ неугомонный, каку хошь тайну завсегда вытребовают!  От хоть бабка ваша, Штирлиц прямо, а не человек, рентген называется, потому – насквозь видит, ничё от неё не утаишь! Я ещё подумать не успел, а она уж знает, о как! Энцелограф, прям таки, в юбке! Ну и тут, конечно, бабоньки от солдатки не отстают, что да что, та и признайся им по секрету-то.

сказка про домового

Мой, говорит, вернулся! – Да ладно!- бабы-то не поверили, знамо. Коли вернулся бы, так про то вся деревня бы вмиг узнала, дело-то какое радостное. – А вот, говорит, вернулся! Да только сказывать никому не велел. Потому как прячется он, дезертир, нельзя ему показываться-то. Да, и такое бывало, что ж, жизнь штука разная, и не знаешь, бывает, как повернёт и чего ждать от ей. Помирать-то кому ж охота, бывало и дезертировали, что ж. Только уж потом и прятались подолгу, скрывались – наказание-то страшенное за это дело-то, за дезертирство было. – Вот, говорит, убёг мой, скрывается. Нельзя ему на люди-то показываться, прячется в лесу. А ночью-то ко мне приходит. Быбы-то засумлевались: ой ли, полно тебе, он ли? Может, выдумывает солдатка-то, может, и умом от горя-то тронулась, да выдумке-то своей и радуется. А только солдатка-то, как дама-то замужняя, округлела заметно, ну да вам про то рано ещё, поправилась, значит, маленько, это с фигуры-то, а под глазами круги тёмные, бледнючая сама-то, и взгляд-то неспокойный, блуждает всё, и весь вид-то у неё такой, будто соки из неё кто пьёт, жизнь будто высасывает. Бабы-то приглядывались к ней, приглядывались. А только видят, что дело неладно. Чужой никто к солдатке не ходит, одна она всё да одна, а уж на сносях, ребёночек, то бишь, ожидается. Поднасели на неё, инквизицию, значится, устроили, для спокойствия своего и для её же блага.

Да только бабонька, солдатка-то и не отпирается, всё то же говорит. Мужик, говорит, мой и ходит. 

сказка про солдата

В лесу скрывается, боится, что посадят, за дезертирство-то, а ночью ко мне ходит, куда ж ему ещё идти, дом-то его, и хозяйство, и жена, опять же. Да только мужики-то деревенские лес-то весь прочесали, нет его там, не прячется там никто. Это чужой в лесах наших заблукает на раз-два, а свойские-то, деревенские-то каждую травинку в лесу знают, все укромные места, все схороны проверили - нет там никого. Ой, неладно дело, ой не чисто! Вот золовка-то со свахой уговорили солдатку, чтоб, значит, в избе-то у неё притаится, посмотреть, что за муж к ней приходит. Спрятались, ждут. Мужики-то в огороде,  за сараем, тоже пристроились, на всякий случай, мало ли чего, может чужак какой, может и поколотить надобно будет. А только тихо всё, нет никого, уж и подрёмывать начали. А как полночь-то приблизилась, заухало вокруг, а из-за лесу  по небу  к избе сноп горящий летит. Сноп, самый что ни на есть, только искрится весь, как огнём и искрами сыплет. К дому-то подлетел и над крышей, аккурат, где труба печная, рассыпался. И всё, и снова тишина, и темнота.

Мужикам, ясно дело, жутко, а только, что делать-то – непонятно. А и бабы-то, ну бабёнки-то те, что в избе схоронились, лежат себе тихонько на полатях, ждут, не показываются, что, мол, тут они. Щиплют только друг дружку, чтоб не уснуть. А у полуночи-то дверь заскрипела и входит в избу мужик-то солдаткин. Да, как есть, самый что ни на есть взаправдашний, живой, исхудавший малость, да щетиной заросший, а так – точь в точь мужик-то ейный. Вошел, сапоги-то скинул, шинельку на гвоздь повесил, крикнул жене-то, чтоб умыться дала, да на стол собрала. А солдатка-то и рада - радёшенька, у неё уж и вода нагретая, и смена одёжи-то чистая туточки лежит. Пока, значит, мужик полоскался, да, мылся, как положено, грязь- то да пыль дорожную с себя  сбрасывал, баба-то уж и на стол собрала, кушанья из печи подаставала, картохи вареные, да яица, да что да… Оделся в чистое-то  хозяин, покушал, языком-то побалякал, да спать с женой-то пошёл, а как светать только-только начало - шасть за порог, и нет его. Бабы-то думают, что такое? Вроде и мужик-то ейный, взаправдашний, и ест-пьёт, как человек, и водой пользуется – не боится. А всё ж неладное дело, не чистое.

сказка про солдата

Как зашёл мужик-то в избу, холодно в ней стало, стыло, хоть и протоплено было, и тягостно- тягостно так, что аж мурашки по коже забегали, и сердце будто льдом окутало. И вот ещё, что характерно-то, мужик-то, в избу вошедши, не перекрестился. Раньше ведь как, без креста ни одно дело не делалось, не перекрестившись и обедать–то не садились, ни больно ли что, и место в избе самое почётное – под образами, гостя дорогого туда усаживали, а и хозяйское место завсегда там. А энотот, и трапезничал-то без креста, и под образа не садился, и от икон-то всё отворачивался. Опять же, не видали мужики, чтоб из дома выходил кто, куда девался - непонятно. Вот и порешили родичи–то ещё покараулить, так и другую ночь, и третью всё то же делается, один в один – к полуночи копна над крышей рассыпается и мужик в дом вхож, а к рассвету ближе - он в дверь, а из избы-то никто и не выходит. Вот бабы-то посовещались и сдумали святить-то избу, коли и вправду человек, так что ему сделается, окромя пользы, а коли домовой, так изгонять его надо, пока баба совсем-то умом не тронулась. Сговорились и порешили на том. Своей-то церкви не было в деревне нашей в ту пору, тогда много церквей позакрывали-то, не положено было, опиум, мол, для народа, а и до ближайшей церкви далече, опять же с батюшкой, со священником, сговариваться тоже не след, преследовали это дело тогда, и детишек крестить не давали, не только ли что. Вот сами-то,  как могли и порешили действовать.

Навтыкали между бревнами да между досками по всей избе крестиков рябиновых, с рябиновых-то веточек навязанных - самое верное средство от нечистой-то силы, да лампаду затеплили. А к тому времени, как домовому появиться, к полуночи-то, зажгли свечки, да молитвы читать стали. Вот заухало ночью-то, сноп горящий над избой рассыпался, а как  мужик-то появился в дверях, так и зашипел сразу, что кот бешенный, осклабился, зарычал, загоготал, скрючился весь. 

сказка про солдата

Облик-то человечий с него пропал, только что на двух ногах ещё держался-то. Те, что в избе были, что молитвы-то читали, и смотреть на него побоялись, да и не до того было-то им. Солдатку силком держали – вот как бесноваться-то она начала, и выла, и склабилась, и по полу каталась. А домовой-то скалится, рычит, на двери- стены бросается, а выйти не может. Крестики-то рябиновые не выпускают его. Ох и взвыл он страшно так, по-звериному и воем-то этим в трубу вылетел, что ураган твой, и в сторону леса… Сам-то я аккурат с братьями на телеге с выселок возвращался, мимо  того леса и ехали, так видали, что из пруда, ну что недалече от леса-то, снопы горящие вылетали, ох и страху натерпелся, ох и страху…

-Деда, деда, а с женщиной с той, ну с солдаткой, что стало?

-С солдаткой-то? А, ну так утопла она, кажись. Ну да, точно, утопла. Её с того раза-то родичи-то отхаживали, в бане парили, да травами отпаивали, да молоком парным, а только она, всё одно, в себя-то не приходила, лежала всё, в одно место смотрела, и не ела ничего, и не говорила, шептала только что-то себе под нос беззвучное. А как сиделка-то задремала, она к пруду-то и убежала, и утопла там. А домовой, нет, больше в деревню-то не ходил, чего нет, того нет. Врать не буду, отвадили его.

© Болдырева Ольга.

21 июля 2014 г.
89
Отправить комментарий
Цитируемый комментарий:
наверх